Автор: Миттас, mittas@ruslash.net
Название: Сцены семнадцатого века
Глава I: Вор
Глава II: Стрелецкий бунт
Рейтинг: NC-17
Внимание! Авторские права зарегистрированы.

Глава I. Вор

Москва - Преображенское. 1689 г.

- Смотри-ка, - Лыков толкнул локтем ехавшего обок Апраксина, бритым подбородком кивая куда-то на обочину.
Федор кинул взгляд - под голыми березками у дороги жался худой, смуглый подросток, переступая босыми ногами по едва обнажившейся земле. Лицо его, бледное от холода, показалось Апраксину смутно знакомым.
- Не наш ли конокрад? - Лыков прищурился, направляя коня к березкам.
- Погоди, - Апраксин схватил его лошадь за повод, - спугнешь…
Лыков непонимающе посмотрел на него, качнул головой.
- Что тебе до него?
А что Федор мог ответить?

Лишь в памяти загорелось - зимний вечер; они с Лыковым возвращались из Преображенского в Москву. Ехали, блаженно жмурясь, разговор неспешный шел обо всём. Легкий морозец покрывал белым пухом кожаные поводья, дышал в лицо. Пахло арбузной свежестью, мягкий снежок таял на каштановых вьющихся волосах Федора. Короткий полушубок на польский манер на одно широкое плечо накинут.
Отчаянный вопль разбудил теплую тишину, крики мужиков, ржанье перепуганных лошадей…
Из-за поворота грянула Москва-река, и - чёрное пятно толпы на берегу. Зарево костров больно ударило по глазам. Шум вырос и остановился.
- Что это там, Василий? - спросил Апраксин, тщетно щуря глаза.
- Шут его знает. Езжай, глянь, коли хочешь.
- И то... - Апраксин подхлестнул жеребца и свернул с дороги в сугробы. Конь подскакал к толпе, из-под копыт летели комья грязного снега.
Люди расступились, и на вытоптанном, с бурыми пятнами, снегу почти под копытами своей лошади Апраксин увидел неловко лежащее изломанное тело; откинутую чёрную голову.
Мужики били конокрада.
Он дёрнул коня в сторону. Спрыгнул на землю, уцепившись за луку седла. Нагнулся, перевернул тяжёлое тело безвестного вора.
Увидел ребячье, разбитое в кровь, лицо, судорожно сжатые брови и глаза, разбитые губы. Мальчишка совсем.
Подъехал Лыков, спросил, склонясь с седла:
- Что тут, Федор?
Спросил у мужиков весело:
- Чем душу тешите-то, почтенные?
Помрачневшие мужики топтались в сторонке. Один встрепенулся, ответил:
- Цыган вот двух споймали… Коня хотели увести… У Белосельского, купца…
Конюшни Белосельского были известны на всю Москву - и лошадьми всех мастей и буйными конюшими.
- Отчаянные ребята, - вполголоса сказал Лыков Апраксину, - двое было… Одного, видать, уже уходили.
Он кивнул головой на реку. Федор перевел глаза. Тёмная вода пузырилась в зияющей пасти проруби.
Апраксин сцепил зубы. Ему вдруг стало душно, он расстегнул крючки на вороте.
Дедовы обычаи…
- Ты, - внезапно решившись, приказал он говорившему, - возьми вора в седло, поедешь за нами...
Рослый мужик, который только что вместе со всеми бил конокрада, и бровью не повёл, выслушал, махнул поклон перед боярином. Степенно наклонил голову, моргнул белёсыми ресницами, примеряясь, как бы половчее взять безжизненного человека.
- Купцу скажете, - сказал Апраксин конюшим, - Апраксин Федор Матвеевич, государев стольник, велел передать - воров судить - суд государев есть…

- Ну что, Орел, - спросил Апраксин негромко, осаживая лошадь прямо над головой у цыгана, - почем она нынче - вольная жизнь?
Мальчишка вздрогнул, отступил на шаг и обратил на него жадный тоскливый взгляд черных глаз. Долго смотрел, не узнавая, потом опустил голову. В ухе блеснула серьга - серебряное колечко. Черный спутанный чуб заслонил лицо.
- Верно - он, - признал его подъехавший Лыков.
Он так нехорошо поигрывал нагайкой, что Апраксина замутило. Черт его знает - Лыкова. Ходили слухи, что отец его, случалось, до смерти холопов запарывал.
- Езжай, Василий, - сказал Апраксин мягко, но повелительно.
Цыганенок пятился к березам, готовый бежать в любой миг, кидая глазами то на Апраксина, то на Лыкова.
- Езжай, - велел Апраксин.
Лыков поворотил коня к поезду.
- Вот что, - строго сказал Федор Алешке, - мне с тобой недосуг. Так бы тебя вмиг на съезжую, но уж раз тебя один раз выручил, то - лезь на телегу. Приедем - разберусь с тобой.
Алешка медлил, переминаясь, хмуро глядя мимо боярина.
- Иди-ка, - Апраксин подтолкнул его носком сапога меж выступающих под худым кафтанцем лопаток.
Алешка шагнул - и колесо фортуново со скрежетом повернулось.

Понесла его нелегкая в тот день на дорогу смотреть обоз царский. Март обламывался в весну - солнце топило снега, чёрные ветви деревьев врезались в синее пронзительное небо.
Ветер до костей пронизывал, доставал до самого сердца. Алешка худо был одет, в старый кафтанчик, сквозивший прорехами. Но цыгану все нипочем - он запахивал полы потуже и смотрел, смотрел жадно на лошадок, натужно рвущихся из грязи, на потешных ребят в зеленых кафтанах.
Ребята все были молодые, белозубые, смеялись, перекрикивались, игрались меж собой. Коники поскакивали, телеги поскрипывали - чужая недоступная завидная жизнь ехала.
Дорогу в Преображенское развезло, царский обоз то и дело останавливался. Мужики слезали с телег - тащить брёвна под увязшие колеса, тянуть лошадей, чинить сломанные оси и спицы.
Вскоре и телега, на которую всунул цыгана Апраксин, увязла в весенней грязи.
- Пособи-ка, - велел хмурый старик возница.
Алешка слез, охлопал буланую лошадку воровски любовно, потянул.
Ветер всё вертелся вокруг да около молодым озорным псом, махал хвостом по ногам и дул холодом за пазуху. Вьющийся мелким бесом черный чуб лез Алешке в глаза.

Алексашка Меншиков, денщик молодого государя, Петра Алексеевича, ехал неторопливо по дороге в Преображенское и насвистывал вполголоса, омраченный заботами.
Первая забота - жеребец его слегка прихрамывал на левую заднюю, оттого имел грустный вид. Конь, подарок Петра, был знатный - чёрный аргамак, горбоносый и тонконогий, с пламенным оком.
Вторая забота - по весне Алексашке всегда хотелось выть от тоски и непонятной обиды. Хотелось чего-то, а чего - он не знал и сам.
Так-то - пить, плясать на Москве лучше Алексашки не было. От вина не хмелел вовсе, каблуки в русской отлетали напрочь, от шуток его краснели и валились с лавок от смеха матерые потешные.
А в такие дни он напивался и бил бл…ей, льнущих к нему. В такие дни царь, осердясь, бивал его, а Меншиков смотрел дерзко, сбычась, и не двигался с места, пока Петр не оставлял его в покое сам.

Разъезжаясь копытами в грязи, по дороге ленивой рысцой бежал вороной аргамак. Всадник, погодок Алешке, зевал, слегка откинувшись в седле, мелко крестил рот.
Алешка загляделся на его нарядную узорчатую ферязь, нарядные сафьяновые сапожки.
Ветер заиграл концами белого шелкового шарфа, стягивающего талию, сдунул с него шапку прямо под ноги цыгану. Всадник схватился рукой за голову да поздно. Ветер встрепал светлые его волосы, задувая в лицо тонкую золотую сеть отливающих медью завитков.
- Чего зенки вылупил? - мрачно сказал всадник Алешке, - Еще сглазишь. Подай шапку.
У самого глаза были синие, с припухшими веками, яркие на бледном узком лице с ночными тенями.
Алешка подал ему шапку. Всадник долго отряхивал переливчатый мех оторочки, наконец надел шапку набок, заломив мягкий верх. Взглянул на телегу, на возницу, что с тихим ворчанием зашпиливал рассыпавшийся воз.
- Опять ж…па утопла? - зло прикрикнул, - Век уж тащимся, трогай скорее!
И поехал дальше. Старик, с трудом разогнувшись, забормотал ему вслед оправдания.
- Слышь, дед, - спросил Орел, оборотясь к старику, - это кто же будет?
- Денщик царский, Алексашка Меншиков, - сказал старик.
И заворчал себе под нос, усаживаясь поудобнее:
- Хитер сволочь, даром что зелен. Вор чистый… Где отыскали-то его…
Цыган смотрел из-под руки вслед царскому денщику.
- Садись, - вдруг крикнул на него старик с молодой, веселой злостью, - век, что ли, тащиться…
Алешка запрыгнул на телегу.

Вечерами слонялся Алешка по Преображенскому, оттаптывая новыми сапожками мягкую пыль.
На пушистых темных кронах сидел месяц, тонкий и хрупкий как корочка блина.
С конца улицы слышалась гулянка. Светились окна царевой избы. Песня оборвалась диким гоготом, кто-то заулюлюкал, засвистал, свист подхватили - пошла пляска.
Алешка прошёл мимо, к реке, сел на берегу в высоких травах.

Под Москвой их поймали в конюшне богатого купца. Радо забили кольями насмерть и спустили в прорубь. И его бы забили, кабы Апраксин не отнял.
Очнулся он в сказочных хоромах под медвежьим одеялом. Но что хоромы сказочные для цыгана? Душный застенок.
И не было ему ни ночью, ни днём покоя от видений и страхов. Каждую ночь снился ему Радо в солнечном свете, сверкающий каплями. Орлов не мог избавиться от наваждения.
Алешка сбежал в табор, едва встал на ноги. В пропащем безоглядном море вина он пытался найти покой от тяжких снов. В хороводе девичьих улыбок, пёстрых летающих юбок, звоне монист.
Табор дошел до Ярославля, и там, на базаре, Алешка случайно приметил парня, похожего на Радо. Сердце его скрутило острой нестерпимой болью.
В ночь Орел увёл из табора жеребца, обмотав ему копыта тряпками, чтоб не слышно было стука по обледенелой земле.
Пока он добрался до Москвы, было всё: волки, голод, однажды он чуть не замёрз, заплутав в метели ночного леса, конь его пал на полдороге, Алешка пробирался лесом, сторожась стрельцов и прочих.
А нынче - прежняя жизнь кончилась безвозвратно.

Он замёрз в росистой траве. Вскочил, пошёл обратно, стараясь не смотреть туда, откуда доносился шум.
Как назло, из избы выскочил пьяный князь Лыков, завидел Орлова, потянул его за рукав:
- Плясать пойдёшь, цыган? А? А? Иди...
- Пусти, боярин, - тщетно вырывался Алешка.
Он втолкнул оробевшего цыгана в избу. Сперва Орел ослеп от света, потом различил красные распаренные лица, и среди них лицо царя. Круглые кошачьи глаза с сумасшедшинкой, тонкие усики, красногубый рот, слегка подёргивающийся.
Царев денщик плясал на дубовом столе. Белая рубашка намокла, голова откинулась, и только ноги били неостановимую чечёточку. Потешные весело и пьяно гикали.
Алексашка открыл яркие глаза, в упор взглянул на Орлова, на бескровном лице появилась злорадная улыбка:
- А-а, цыган... Давай спляшем... Сапоги ставлю, - он кивнул на свои сапоги тонкого сафьяна, шитые бисером и золотой канителью.
- Куда тебе, - тихо проронил Орлов, отводя взгляд. Ему казалось, что кругом тишина. Не было ни одного голоса, кроме его собственного и меншиковского.
- Это мне-то? - возмутился его нахальством Алексашка. - Водки дайте, черти...
И пошатнулся на столе, неловко сел.
- Будет, - сказал Апраксин, - будет тебе, Алексашка.
- Ты у нас монах, Федор, - пьяно хохотнул Алексашка, наливая себе стопку до краев.
Он выпил водку залпом и побледнел ещё больше. Плеснул из штофа и протянул Орлову:
- Пей.
Алешка выпил. Огонь обжёг глотку, душу, и взмыл мрачным азартом.
- Ну, давай, - крикнул он Алексашке сквозь шум, снимая кафтан.
- Поехали, - развеселился Меншиков и, оглушительно свистнув, неожиданно прыгнул на стол. На миг все притихли.
- Гас-спода! Спор стоит - кто первый свалится, с того сапоги долой!
Господа одобрительно загалдели.
Алёшка протолкался к столу и влез на него, встал. На гладкой поверхности ему бросилось в глаза светлое пятно от сучка.
- Эх, не подведи, сучок, - пробормотал он, медленно начиная, отбросил носком пустое блюдо. Кто-то его услужливо подхватил.
Орлов закрыл глаза, и - всё быстрее, быстрее, быстрее, чтоб только не думать - в последний миг мелькнул прокопчённый потолок, потешные завизжали, загикали.
Он пошёл по столу, мечась чёрной, испуганно зловещей птицей, та-та-та-та-та-та...
Алексашкина рубаха крутилась вихрем…

На него с хохотом наскочили, стянули сапоги. Петр пихнул их Алешке - зло, стыдясь своего любимца. Потрепал по плечу, велел поднести секту. Алешка отпил заморского вина, половину незаметно выплеснул на пол и стал выбираться от греха подальше.
Алексашке принесли простые сапоги, Пётр, проходя мимо, дал ему подзатыльник, он угрюмо отшатнулся от удара.
Орлов вышел на свежий воздух, помотал головой, освобождаясь от мути. Темнота объяла его блаженством и сонным дыханием. Он остановился, сойдя с крыльца и разглядывая сапоги - остроносые, на кованых каблуках.
Сзади хлопнула дверь, цыган обернулся. Меншиков сел на крыльцо, обхватив голову руками.
Орел окликнул его, Алексашка вскинул на него глаза.
- Возьми, - Алешка шагнул к нему, протягивая обувку, - мне не нужно.
- Бери, - жалко улыбнулся Алексашка, - выиграл.
- Да нет, мне не надо, - повторил Алешка настойчиво.
- У, сволочь, - внезапно вскочил Меншиков, - чего вылез? Били - мало...
Почему-то только сейчас Орел понял, что Алексашка пьян вдребезги.
- Чего ты? - спокойно спросил цыган.
Меншиков ударил его по скуле. От крови во рту появился солоноватый привкус. Орел мгновенно озверел.
Они сцепились, долго, молча дрались, пока от Алешкиного удара Алексашка не отлетел в сторону. Ударился головой о кручёный столбик крыльца и упал навзничь на ступеньки. Алешка подождал немного, встревожился и окликнул его.
Меншиков не шевелился.
Алешка попятился от крыльца.

Как-то ночью Петр с Алексашкой объезжали караулы, расставленные по берегу Яузы, вокруг всего Преображенского.
Тишина стояла такая, что было слышно, как в дальней, прохладной мгле, мерцающей огнями, льется чей-то тоскующий горячий голос.
- Кто поет? - спросил Петр с седла, послушав.
Из темноты ответили мечтательно:
- Та-а… цыган приблудившийся, Алешка… а по прозвищу - Орел…
Петр повернул голову к Меншикову.
- Так это тот, что с тобою на спор плясал…
Меншиков кивнул, глядя на поводья. Вспомнил пьянку, пляску, цыгана, и пропавшие из-за дурацкого гонора сапоги.
От цыганской песни сердце сжималось непонятной мукой. Он почти озяб, хотя ночь была нехолодной, безветренной и ясной, с вымытыми давешним дождем звездами.
Сзади подъехал Головин с компанией, и отдельно - Гордон. Зашумели, засмеялись, разбив чудную тишину.
Алексашка чертыхнулся про себя, стряхивая оцепенение.
Гордон сказал что-то негромко Петру по-немецки. Петр ответил, старательно выговаривая рубленые слова чужого языка. Обернулся на терпеливо ожидающего Алексашку, махнул рукой:
- Езжай… я сейчас.
- Будто ровне, - заметил кто-то недалеко от Меншикова в случайном разрыве смеха. Он вскинул голову, впился в темноту, но тщетно - только тени покачивались в седлах.
Он ударил коня и галопом с места поскакал к солдатским прибрежным кострам.
А голос пел, птицей трепеща в ночном воздухе, дальний и близкий, вздрагивая и переливаясь, то вспархивая, то паря раскрытым крылом над влажной теплой землей, душа Алексашку непрошеной радостью, заливая восторгом и страхом, доходящим почти до ужаса.
И словно не по земле летел он на своем скакуне, ни копыт не слыша, ни хруста травы, ни воздуха, бьющего в лицо - а среди звезд, обливающих его дрожащим зеленоватым светом, вольно и высоко в свободных, темных и прозрачных небесах.
Но едва вырвался он на жаркий, метнувшийся рваными лоскутьями свет - Орел оборвал песню - и река плеснула в низкий берег, залопотала гулко листва.
Митька Летягин, встав, взял лошадь под уздцы.
- Хорошо сидите - завидки берут, - спрыгивая, сказал Меншиков.
Солдаты неторопливо подвинулись, давая ему место.
Он присел к огню, протянул озябшие руки. На длинных пальцах полыхнули острыми искрами дорогие камни.
- Братцы, - деланно весело заговорил Алексашка, быстро поглядывая, - поднесите чего попить, после гульбы вчерашней - ажно горло горит.
Он чувствовал себя неловко, словно разрушил что-то - и безвозвратно.
Орел, обтерев ковшик рукавом рубахи, налил ему квасу, подал, опустив долу темные ресницы.
Меншиков, пригубив, дернул головой от удовольствия, жадно стал пить, глотки прокатывались по напрягшемуся горлу. Аромат травы, неведомой и чудной, ударил в нёбо и зажёг кровь. Алексашка еле смог вздохнуть.
Орел следил за ним искоса, пошевеливая брызгающий пламенем хворост.
Алексашка мог поклясться, что нехорошим взглядом.
- Гадать умеешь, Орел? - внезапно спросил Алексашка, напившись.
Орел усмехнулся:
- Тебе погадаю.
Алексашка протянул руку. Цыган взял его за пальцы в дорогих перстнях, с обкусанными ногтями, взглянул на ладонь.
Меншиков смотрел на нос с легкой горбинкой и ноздрями породистого жеребца, на татарские скулы, тёмные брови вразлёт над сонными насмешливыми чёрными глазами с чуть раскосым разрезом, на победоносно вырезанный рот. В нем вспыхнуло необъяснимое и мучительное чувство. "Красив, чёрт!" - выругался он про себя.
Цыган посмотрел на него испытующими золотыми глазами - и словно пламенем окатил Меншикова.
"Господи Иисусе", - мелькнуло в голове у Алексашки, и даже дёрнулась рука - перекреститься.
- Будешь жить долго, - медленно, растягивая слова, заговорил цыган.
У Меншикова зазвенело в голове, и сквозь этот звон прорывались, грозно ударяясь о летнюю ночь, завораживающие слова:
- Богатым как царь Соломон, в милости у царя, пребудешь... Жену верную из древнего рода, детей заимеешь…
- Дурак, царь Соломон мудростью славился. Смерть какую приму, говори.
- Того, князь светлый, не говорят, нельзя нам, - с важной серьезностью объяснил Орел.
- Еще говори, - потребовал Алексашка.
Орел долго внимательно смотрел на его ладонь. И вдруг сильно вздрогнул. Вскинул на него глаза.
Алексашка снова замер, глядя в их бездонную черноту. В ней, где-то далеко, растворялись последние искры золота.
Как порывом сильного ветра откинуло цыгана. Он отдернул свою руку движением обжегшейся кошки.

Видение то плыло текучими красками, то на мучительно краткий миг слепило острыми проблесками. Только многие годы спустя Орлов понял, что ему привиделось - когда воочию увидел то место…

- Алексашка, - заорал Петр из темноты, - черти тебя, что ли, взяли?
- Аиньки! - с радостной готовностью крикнул в ответ Алексашка.
- Держи, - торопливо проговорил он, протягивая Алёшке монету, жарко сверкнувшую в свете пламени.
Цыган отступил и помотал головой, отказываясь. Алексашка пожал плечами, спрятал монету.
- Хороший конь у тебя, - сказал цыган, гладя аргамака по морде.
- Не замай, не твой, - грубо сказал Алексашка.
Орел медленно усмехнулся, опуская руку.
Из темноты на свет выехали потешные.
- Ты пел? - отрывисто спросил Петр Алешку, подъехав.
Алешка молча кивнул.
- Ты кто? Чей?
- Нехристь он, - нараспев протянул Алексашка дерзким, дурашливым голосом.
- Помолчи, - цыкнул на него Петр.
- Это мой холоп, Петр Алексеевич, - негромко сказал сзади Апраксин.
- Я его у тебя возьму, Федор. Больно хорошо поет-пляшет.
- Одно слово - цыган, - с презрением вставил Меншиков.
- Цыга-ан? - насмешливо передразнил его Петр, - а с кем ты из-за сапог дрался?
Алексашка медленно пунцово покраснел.
- Теперь же мирись с ним.
Меншиков кашлянул, но не двинулся с места.
- Ну! - Петр толкнул Алексашку так сильно, что тот чуть не упал, не схвати его Орлов за плечо.
Меншиков двинул плечом, сбрасывая его руку.
- А он не крещенный - с ним, поди, грех лобызаться-то по-христиански.
- Сие правда? - спросил Петр у Алешки быстро.
Цыган опустил голову.
- Что ж ты его не окрестил, Федор?
Апраксин и рта раскрыть не успел, чтобы ответить.
- Ладно, спасу от тебя грешную душу.
- Мирись, - с угрозой в голосе сказал он Меншикову. - Я тебе сам грехи отпущу, - и хохотнул юным, едва преломившимся баском.
Потешные засмеялись. Алексашка криво ухмыльнулся и шагнул к цыгану. Троекратно поцеловал Орла в горячие скулы и грубо оттолкнул кулаком в грудь. Орел, бледный, отступил.

Августа, 26-ого числа, Петр крестил Алешку в церкви Преображения. Имя ему дали - Орлов Алексей Петрович.
И записали в Преображенский полк - рядовым.

Меншиков проснулся в холодном поту и сел рывком на постели. В углу мирно сопел Пётр. Луна висела в окне и отражалась в кружке с квасом. За рекой пели цыгане.
"Цыган, "- подумал Алексашка и сжал голову ладонями - грех захватывал его с той встречи.
Меншиков шёл в тайные кабаки, где плясали сурьмлённые девки, и зелёный змий изгилялся в чадном тумане. Но когда он забывался сном, ему блазнились золотые глаза и разлёт темных бровей.
Такой шальной он и ходил целыми днями. Из рук его всё время что-то падало. Вчера вечером Алексашка задел неловко макет корабля, сделанный - царём. Пётр, рассвирепев, отхлестал его и вышвырнул из избы.
Меншиков лежал в телеге на сене. Ветер сочувственно обвевал его плечи и перешёптывался с клёнами у забора. Ночь светилась огоньками по берегу, молчала в душистом тёмном сене. Кто-то, осторожно ступая, подошёл к нему. Белеющаяся во тьме рубашка, легкий запах меди и смолы.
- Меншиков?
Алексашка, сжавшись, сел на телеге.
- Ты чего, - склонился к нему Алёшка.
Меншиков отвернулся.
- Побили, что ли? - Орлов мотнул головой в сторону угрюмо молчащей избы.
Меншиков не ответил.
- Хочешь, заговорю? - он сел рядом.
Зашептал еле слышно, косясь на него странным застывающим взглядом, губы его шевелились, а ладони, сложенные горстью у рта, подрагивали.
- Не надо, - чужим голосом вымолвил Алексашка.
- Чего боишься, я, чай, уже крещёный.
Он резко провёл ладонью вдоль плеч Алексашки, не касаясь их. Боль притупилась. Меншиков покосился на него - колдун.
Боль совсем исчезла.
- Ну, ты... - выдохнул Меншиков. - Чем тебя благодарить буду?
Орлов, глядя на него в упор, проговорил шёпотом:
- Ох, и глаза у тебя, Алексашка Меншиков.
Меншиков сначала не понял, а когда понял, повторил, отводя взгляд:
- Так чем?:
Орел помолчал, усмехнулся и соскользнул с телеги. Луна осветила его лицо с чудной усмешкой:
- На остров завтра ночью придёшь?
Меншиков молчал, глядя на него зачарованно; потом опомнился, вспыхнул и спрыгнул на землю:
- Ты что? Я кто тебе, девка?
Алексей прищурился, и сердце у Алексашки терпко заёкало.
- Знаешь ведь, что с ума меня сводишь... А губы у тебя - как у девки красной...
Меншиков ударил его с размаху, Орлов швырнул Алексашку в телегу и навалился сверху, не давая встать.
- Ты что? - приглушённо вскрикнул Алексашка, пытаясь вырваться.
Словно железом стиснуло запястья Алексашки. У него перехватило дыхание, он вцепился в рубаху Алексея, зашипел от злости.
- Не могу я больше... - с горячей мукой шептал Орлов, - видеть тебя не могу... Руки на себя наложу, слышишь? 3наю, грех... Не бойся меня, Алексашка...
Он вдруг замолчал, и горячее прикосновение обожгло шею отвернувшегося Меншикова. Алексей провел губами до уха, и Меншикова снова обдала жаркая волна слабости. Меншиков рванулся из его рук, непослушным языком выговорил:
- Уйди.
Не узнал своего голоса и испугался.
Неведомая сила взяла Алексашку жаром и тяжестью - ни руки поднять, ни оттолкнуть цыгана. Он оцепенел от ужаса.
Но хлопнула дверь царевой избы. Орлов отпустил его и бесшумно исчез.
Алексашка долго ещё лежал на сене с закрытыми глазами, обессиленный, зарывшись лицом в сено и содрогаясь мальчишескими плечами.

В поле веял ветер и трепал дырявые полы шатров и балаганов. Орлов шёл, отбиваясь прутом от косматых зубастых псов. Девушки в звенящих монистах провожали его улыбками, но он явился сюда не за тем.
Серое небо тревожно качалось у него над головой, и так же тревожно было на душе у Алексея от давешнего воспоминания.
Пусть трава скрутит Алексашку, и гордость его сломится, и шепнёт он ему ласковое слово.
Темная цыганская страсть не знала предела. Таким уж он родился - если стиснет сердце желанием - подайте вмиг, не то кровью и злобой изойдёт оно. Сызмала бешеный нрав был у Алешки - боялись его в таборе даже матёрые мужики. Знали - пойдёт кто поперёк - сверкнёт глазами, закусит губы до крови, двинется, сбычась, на тебя, меча по воздуху лихую цыганскую плётку.
Он чуял в себе поднимающийся азарт. На отшибе от табора стояла маленькая изодранная кибитка. Чёрный пёс, растянувшись в пыли, обкусывал репей с огромной лапы. Алексея взяла робость - не от вида этого пса, от задумки своей. Он потоптался, кашлянул в кулак и шагнул к пологу.
- Эй, - хрипловато окликнул Орлов пахучую тьму.
Внутри волной прошёл шелест, тонкая древняя рука в ярком браслете откинула рогожу у входа. Сгорбленная старуха глянула на юнца живыми пронзительными глазами. Загадочный свет струился с коричневого пергаментного лица и пугал суеверного Орлова.
- Здравствуй, рома, - приветливо пригласила она его внутрь.
- Здравствуй, - Алексей присел на кучу тряпья в углу.
В смрадной темноте лёгкий свет, проникавший сквозь прорехи, крестил тонкими пальцами языческие пучки трав. Мягкий колдовской аромат плыл в прокопчённом воздухе.
- Давно тебя не было видно, - старуха неспешно варила себе обед - густой пар подымался от очажка. - Давно ты ушёл из табора, Орёл. Где ж ты нынче?
Алексей ничего не ответил. Неловкая тишина густела.
Он вертелся на своём месте и покашливал - сухой дым ел глаза и глотку. Наконец цыганка пробормотала, поджимая губы и поглядывая искоса на чёрную поникшую голову:
- Ну? 3ачем вспомнил родных?
Орлов вскинул загоревшиеся глаза и зашептал срывающимся голосом:
- Приворот дай мне, бабка... Сил терпеть нет боле, знаешь нрав мой, с ума сойду, коль не дашь... Нож в руках вертится, быть беде...
Цыганка долго молчала, качая головой, потом вздохнула:
- Чай, не для наших девок приворота ищешь. Коса русая с ума сводит тебя. Берегись, рома - как бы не скрутили тебя отец с братцами. Да и захочет ли смотреть на тебя русская девка ...
- Дай, - прервал её Алексей; он побледнел, губы его тряслись. - Тайна такая это, старуха - не тебе её знать - один бог ведает. Грех страшный на сердце лежит, не дашь - ещё хуже будет. Не губи ты жизнь мою молодую!
Ведьма, ворча что-то про себя, перебирала ломкие травы; потом будто решилась:
- Видно, сильно припекло тебя, Орёл. Сызмала - просить гордый был. Выдь-ка. А то глаза у тебя - как бы пожару не случилось...
Алексей вышел на волю, весь дрожа. Цыганка прикрыла за ним полог поплотнее, озабоченно шепча себе под нос. Крошила травы в дымящуюся плошку на огне. Когда вскипело, она вылила взвар в штофик и заткнула тряпкой.
Орлов вскочил, как только она вышла к нему.
- С вином, квасом мешай, берегись сглаза, - проговорила цыганка, отдавая ему бутылку, - иди, иди, Орёл.
Алексей засунул горячее прямо за пазуху. Не поднял даже глаз на прощанье - кинулся в летний вечер.
Она долго глядела ему вслед, прислонив ладонь ко лбу от заходящего солнца, и улыбка трогала её морщинистое лицо. Сколько слов сгорело и кануло в ушедшую юность, сколько лихих парней, девок-тихонь молило её о несуществующем привороте - чтоб презрение сменилось лаской, чтоб ответили на прикосновение любимые губы. Самую большую тайну знала она - о чём не догадывались ослеплённые весной - что от любовной болезни не лечат сушёные лягушачьи лапки и прочая нечисть...

Тёмная утоптанная тропинка петляла в зарослях крапивы, обрываясь у нависших над водой корявых ив. Узенькая лодка покачивалась, ткнувшись носом в берег.
Орлов сидел на корме, подперев кулаком подбородок, шевелил спущенной в воду ногой и глядя на расходящиеся круги. День был тёплый, серый и спокойный. Далеко кто-то орал пьяным голосом непотребную песню; и стоял неровный шум гуляющей братии. Слегка заморосило. Орлов не двигался, и его рубашка покрывалась мелкими крапинками.
Голос поющего приближался, то обрываясь руганью, то снова с упрямым задором вытягивая мотив. Спотыкающиеся шаги шуршали в крапиве. Орлов пробудился от раздумий и обернулся на тропинку. Скоро голос затих, и из зарослей показалась светлая голова. К ивам почти твердым шагом вышел Алексашка, увидел Орлова, остановился, покачнулся и опёрся о ствол дерева. Глаза его блестели лихорадочным поверхностным блеском.
- А-а, цыган, - протянул он, улыбаясь углом натянутых бледных губ, - что не пьёшь с нами? Брезгуешь?
Орлов пробормотал что-то невнятное в ответ. Меншиков оттолкнулся от дерева, шагнул к лодке, поскользнулся, и Орлов подхватил его. Лодка затрепыхалась, расплёскивая сонную воду. Алексашка глянул ледяными глазами на него, отстранил его руки и пробрался на корму:
- Вези меня.
Он сел, поджав ноги, расстегнул ворот кафтана.
- Куда? - предательским голосом спросил Алексей.
- Куда хочешь, - Алексашка закрыл глаза, закинул голову и опустил руки в воду по обеим сторонам.
Орлов сел на вёсла; лодка бесшумно отчалила. Алексей грёб, поглядывая на Меншикова. Лодка медленно плыла по течению, и сердце Алексея билось в такт с ударами вёсел.
Алексашка не двигался; изредка по его загорелому горлу прокатывался комочек. Орлов еле сдерживал себя, чтобы не прижаться губами к ямке между ключицами, где билась тонкая жилка.
Из-за излучины показался маленький остров и упруго закачался, отражаясь зелёными пышными очертаниями в воде. Сосновые кроны возносились в небо из осоки, камышей, непролазной травы и шиповника.
Алексей глянул ещё раз на Меншикова, облизал пересохшие губы и вкрадчивыми вёслами направил лодку на остров.
Алексашка прыгнул на берег, качнулся. Потянулся, зевнул, блеснув зубами, и, повернувшись вокруг себя, шлёпнулся в траву, раскинул руки. Рука Алексашки с размаху легла в ледяную воду, рассыпав серебряные капли. Он вздрогнул, перекатился к воде и долго, жадно пил. Поднял голову, посмотрел на Алексея.
- Все меня ненавидят, слышь?.. И ты тоже... Не-е, - он покачал пальцем и усмехнулся, - ты мне снишься... оборотень, - он внезапно подавился пьяными слезами, всхлипнул горько, клонясь в траву.
Орлов сидел рядом, и молчал.
- Ты мне каждую ночь снишься...
Когда он затих, Алексей приподнял его и привалил к себе. Светлая голова ткнулась ему в грудь, он осторожно коснулся мягких волос. Алексашка всхлипнул во сне.
Он взглянул на длинные золотистые ресницы, бледные щёки; и приковался к полуоткрытому рту и мерцанью зубов. Склонился - ниже, ближе, ведомый наваждением - и отпрянул. Потом переложил Алексашку в траву. Тот пробормотал что-то, вцепился в его руку и тихо уронил почти трезвым голосом:
- Не уходи.
Орлов замер. Когда рука Меншикова ослабла, он вынул свою кисть из его пальцев, укрыл Алексашку кафтаном и ушёл распалить костерок, бесшумно раздвигая заросли.
Мысли у него были страшные и упоительные.
Когда Алексашка проснулся, было уже темно, пламя костра колебалось рядом с ним, и сидел цыган, пошевеливая угли прутиком.
Он сразу всё вспомнил. Ему не было страшно - нет, просто он понял, что ему не сбежать от цыгана, и не обмануть ни себя, ни его. Кругом вода и тишь - никто ничего не узнает.
Пламя дрожало, освещая примятую зелень.
Алексашка передёрнулся от озноба, пробежавшего по коже. Голова у него слегка кружилась, кругом шумел тёплый ветер.
Орлов заметил, что он проснулся, сдержанно передохнул. У Алексашки начало стучать сердце, всё громче и чаще, и он боялся, что Алексей услышит этот стук.
Цыган медленно склонился к нему. Алексашка вскинул голову и увидел совсем близко его расширившиеся, блестящие от лунного света, глаза. Внутри него мгновенным ужасом прошло предчувствие.
Щекочущий взмах ресниц коснулся его щеки. Потом стыдным влажным пламенем Алешины губы коснулись его губ.
Когда цыган медленно отстранился, свет померк в закрытых глазах Меншикова, словно кончился праздник, промелькнул, задев крылом, и нет его, словно его обманули в чём - то.
Он взглянул на Орлова сквозь ресницы. Алексей сидел подле него, подобрав ноги, голый до пояса, склонив голову. Свет трепетал на его левом угловатом плече и груди с широким кружком соска, и ложбинка обозначалась на смуглом животе.
Меншикова заколотило мелкой зябкой дрожью.
Он сел, пошатнувшись, не глядя на Орлова, и вдруг стал расстёгивать ворот рубахи. Стянул её через голову, подержал, отшвырнул в сторону.
Алексей привлёк его к себе, Меншиков, замирая, положил ладонь ему на плечо. Под пальцами вздрогнули тугие мускулы, а кожа у Орлова была неожиданно нежная, гладкая, как атлас. Алексей поцеловал его в задрожавшие губы и опустил на землю, склонился над ним на локтях - гибкий, сильный, страшный, жадно прильнул ртом к шее, за ухом. Алексашка простонал вполголоса:
- У-у, зверюга... - хотел оттолкнуть, и не смог.
Он повернул голову и встретился глазами с Орловым; и увидел в его взгляде то, чего боялся и втайне мучительно желал. Что Алексей хочет его.
Орлов смотрел на него, будто ждал чего-то. Меншиков зажмурился, обхватил его за шею, притягивая к себе, сводя тоскою ровные брови:
- Ну, чего ждешь, - шепнул он, - чего ждёшь...
Алексей прижался к нему - весь.

Как он потом ни уверял себя, что не было сил, что сломила oего приворотное зелье, но тайно знал - желание, сладкое, греховное, упоительное, не давало оттолкнуть семнадцатилетнего аманта.

Когда Меншиков проснулся утром от зябкой прохлады, Орлова рядом не было. Туман лежал в траве, и пели рассветные голоса.
Алексашка взглянул на свои ноги, мёрзнущие в измятой траве, и ему стало так горько от одиночества и унижения, что он лающе вздохнул, ткнувшись лицом в колючее сукно преображенского кафтана. Под кафтаном на нём не было ничего. Рубашка и штаны, скомканные, лежали рядом. Алексашка подобрал ноги в тепло, хотел позвать Орлова, но по звукам, окружавшим его, понял, что он один.
Орлов ушёл ещё ночью, оставив измученного, смятого его страстью, Алексашку одного на острове.
На выжженном круге от костра тлели угольки.
Меншиков увязал в узелок одёжку и переплыл розовую воду, от которой подымался пар.

Весь день Алексашка ходил под страхом, что встретится с Орловым. Голова его горела, тело ломило; Алексашка содрогался от налетавших на него воспоминаний. Он искупался, пытаясь смыть с тела ласку его рук и губ, но свежесть только ярче выделила алые пятна на руках, плечах, груди, животе, на всём теле, и Меншиков горел от стыда.
К вечерне он не пошёл - не в силу было идти в церковь. Хотелось напиться и забыть. Алексашка бродил по тёплым, напоенным вечерним светом улицам; наступали сумерки, а Меншиков всё шёл куда-то, как пьяный, не разбирая дороги.
Стемнело. Он завернул в проулок, что-то шепнуло ему предостережение, но Алексашка не чуял ничего - пошёл напрямик, и вдруг услышал за спиной крадущиеся шаги. Он остановился, боясь обернуться, с бьющимся сердцем. Шаги замерли совсем радом, и чьи-то ладони легли на его плечи:
- Алексашка...- певучий знакомый голос обжёг ухо дыханием, Алексей потянул его назад, прижимая к себе.
- Пусти, - шёпотом сказал Алексашка, - люди увидят.
- Придёшь нынче?
- Нет... нет, - Меншиков хотел высвободиться, но не смог, губы Алексея припали к его волосам.
- Уходи...
- Придёшь?
- Нет.
Полураскрытый рот скользнул по его уху и щеке. Меншиков зажмурился, сжал горящие желанием губы. Алексей целовал его. Алексашка больше не мог терпеть, он повернулся медленно, ловя его дыхание; сердце стиснулось острой болью. Орлов прижался к его рту, бесстыдно, сильно, Алексашка обнял его рукой за шею. Через минуту он прошептал, отталкивая Алексея:
- На берегу жди...
Он скрылся в темноте, а Орлов тихо засмеялся, припадая лицом к прохладным доскам ветхого забора.

Жеребец разбил хлипкое стойло в щепки, сорвал повод и по дуге пошел по двору, выбрасывая струнные ноги, смертоносные копыта. Клочья пены летели с губ - не конь, а лев взъяренный.
Дворовые люди бросились кто куда - на крыльцо, за сараи; мальчишки-конюшенные жались к забору. Апраксинский конюх сунулся было с обротью, но отскочил, как кипятком окаченный.
У Алешки глаза вспыхнули золотым огнем.
Он сбросил преображенский кафтан, негромко сказал конюху, нагнувшись с крыльца
- Дай-ка, - и отнял у него оброть.
- Олешка, - прохрипел конюх, с трудом разжимая ладонь, - зашибет он тебя…
- Меня-то? - усмехнулся Орлов и тряхнул стриженым чубом. Опасным золотом вновь блеснули глаза его.
И вскочил на перила, легче перышка взлетел, едва коснувшись рукой столбца.
Обезумевший конь метался по двору. Оглушительно визжала девка, загнанная в курятник, с гулким грохотом обрушилась поленница, конь заржал, шарахнулся к крыльцу.
Орлов кошкой прыгнул на него с перил, ветер забился в ушах, в ноздри ударил густой запах лошадиного пота, и в запахе этом он почуял смертельный, животный испуг.
- Алешка! - закричал выбежавший Апраксин. - Убьешься!
Орлов мотался на взмыленном скользком хребте, намертво вцепившись в спутанную гриву. Жеребец вскидывался на дыбы, хитрый, держался ближе к забору, норовя смять ногу нежеланному седоку. Чудом накинув оброть, по мокрой блестящей спине перекатился, повис на поводьях на лошадином боку. Конь, злобно всхрапывая, попятился.
- Ворота откройте, - кричал конюх надсаженным голосом.
Кто-то из дворовых проскользнул вдоль забора, отпер ворота, бегом развел широкие створы.
- Убьется, - горячо стонал Апраксин, впившись ладонями в перила.
- Как же, - проворчал у него за спиной Меншиков, неслышно вышедший из покоев, - дождаться ли нам подобного счастия…
Орлов наконец выровнялся, ногами обхватил дышащие бока, концом повода вытянул коня по крутому крупу.
Жеребец последний раз вымерял двор неровными скачками и, направляемый умелой рукой, вырвался за ворота.
Орлов низко пригнулся, пролетая под воротной аркой.
И теперь только двое их осталось. По мокрой яркой траве выбрызгивая копытами, нес его в светлом, пронизанном теплом, воздухе, высоко, будто в небе, дрожащий от гнева и негодования, конь.
И не мог его скинуть, как ни пытался.

Ждать пришлось недолго - через полчаса из-за стогов вылетел ровным галопом в закатной подрагивающей дымке стройный всадник на золотом коне.
Почти коснувшись Алексашкиной груди, встал жеребец, круто осаженный, послушный властной руке. Загарцевал на месте, поводя мокрыми бабками, с морды, с удил падала пена, в темном глазу медленно угасал отблеск бунта и страха.
У Орлова под разорванной рубашкой грудь ходила часто, лицо пылало темным румянцем.
С обоих ручьями лил пот, трепетные ноздри раздувались.
"В табуне тебя мать рожала" - подумал Меншиков, с режущей накатившей завистью глядя на Орлова, что крутился на месте, задорно переругиваясь с Апраксиным
Алешка взглянул на него - из-под темных спутанных прядей, воинственно вытянувшись.
Будто слился он телом с конем усмиренным, бедрами, коленями в него врос, чудо из древних времен, кентавр заморский. Конь как котенок его слушался, льнул мордой к ласкающей ладони.
"Так и со мной ты…" Меншиков, метнувшись душой, поежился от мгновенно наплывшего образа - как Алексей грудью, плечами прижимал его к земле, гладил его вздрагивающее тело в золотом дожде потных капель, как испуганную лошадь, оглаживал.
Темной злобой налились алексашкины сведенные брови, он выпрямился, покусывая губу, вскинув подбородок, со сдержанной усмешкой.
Орлов спрыгнул на землю, опираясь на плечо Апраксина, жадно дыша, улыбался, светясь детской радостью.
- Понесла тебя нелегкая, - выговаривал Апраксин в сердцах и дал Орлову подзатыльник.
- За что, дяденька, - завыл Алешка, дурачась.
- Ты, Орлов, на государевой службе, - подал голос Меншиков, до того молча следивший за ними от забора, - над собою не властен.
- Господин сержант дело говорит, - сказал Федор, карие глаза его смеялись теплыми искрами, - государево имущество порче подвергнуть мог, Алеша.
- А за твоим имуществом кто глядеть будет? Глянь, боярин, каково я его тебе преумножил, - отвечал Орлов весело.
Глянул на Меншикова - в глазах плясали солнечные чертики.
Меншиков отвернулся равнодушно, оттолкнулся от забора, пошел по широкому двору к дому.
Конь всхрапнул, вытянул морду, толкнул Алешку игриво меж лопаток носом, Алешка чуть не упал.
- Хозяина признал в тебе, - тихо проговорил Апраксин.
Орлов молча протянул ему повод.
Федор покачал головой, улыбаясь.
- Ты обротал - тебе и владеть. Бери его, Алеша.
Алексей вдруг побледнел и замотал головой, отказываясь, силой вжимая плетеный ремень в руку Апраксина.
- Ничего от тебя не надо… без того тебе должен - по гроб не расплатиться…
- Обидеть хочешь? - нахмурился Апраксин и вздернул вдруг надменный подбородок - сразу будто стал выше, осанистее.
- Не надо мне его, - умоляюще сказал Орлов, шаря горячими глазами по его замкнувшемуся лицу, - для тебя объездил… не понимаешь ты, что ли?
Апраксин опустил глаза, обмяк, принял повод.
Конюх с конюшенными накрыли жеребца попоной, повели по двору - выгулять после жаркой езды.
- Быть по-твоему, - решил Апраксин, - пойдем в дом.
И усмехнулся:
- Тебя тоже укрыть надобно.
Меншиков смотрел на них с крыльца, не слыша их разговора и терзаясь непонятной ревностью.

Мелькнула ему мысль, что Орлов Федору постель стелит, но обожгла неожиданно так, что он отбросил ее с силой, как вещь ненужную.
Федор не таков, да и Алексей, хоть смотрит на Апраксина любовно, но то братское.
Не их… греховное. Скоромное. Срамное.

Меншиков шагнул в прохладный сумрак сеней, уперся лбом, ладонями в бревенчатую стенку - только чтоб не видеть, как шел Орлов по двору, залитому вечерним красным солнцем, в разорванной на смуглой груди рубахе, с вольным сердцем, смеясь каким-то словам дружеским.
Судорогой свело ему скулы, подвело живот тугим комком. Он с усилием разжал зубы. Не шел у него из головы проклятый Орлов.
Как ни старался он, не мог его выбросить из души.

И сколько раз Алексашка лежал рядом с уже спящим Алексеем, и ему было холодно и одиноко.
Днём Меншиков похабничал и куражился, сносил, сжав зубы, побои и ругань.
Ночью на острове цыган шептал на ухо ласковое, целовал нежно.
Весь мир растворялся в чёрных Алешиных глазах. Поцелует его Орлов - все боли, вся тоска дневная, все обиды улягутся, и в душе - словно свечка зажжётся.
Он, Меншиков, гордый, надменный, прощал всё любовнику - и насмешки, и угрозы, и что на свиданье приходил пьяным.
Когда проходил хмель от губ и глаз цыганских, Меншиков клялся себе, что более никогда на остров не придёт - и каждый вечер с первым поцелуем забывал клятву. А днём снова кидало его в бездонную тоску.
"Любовничек" - зло похохатывал про себя Алексашка.

Меншиков остановился, касаясь плечом его плеча, сказал отрывисто, сквозь зубы, не глядя:
- Вечером к обрыву придёшь, - и пошёл по галерее.
Каблуки застучали по лесенке вверх, в покои царя.
Орлов скорчил ему гримасу, засвистел и направился в казармы.

Алексашка чистил царские сапоги, а в голове у него всё маячила картинка: Алексей, прилёгший на сено, чёрный чуб, падающий на нос, сонные усмешливые глаза, и травинка, дрожащая в белых зубах. У Меншикова опускались руки, боль подкатывала под сердце от бешеной ненависти, и он забывался, глядя невидящими глазами в распахнутое окно, где плыло весеннее небо, и качались тонкие высокие зелёные ветви.
- Что сидишь? - прикрикнул на него Пётр, вскочивший в комнату, - кончай быстрее!
Он зачерпнул квасу, торопливо выпил - грудь ходила ходуном от спешки - и выбежал прочь, утирая безусый маленький рот.
Алексашка встрепенулся и стал ожесточённо натирать сапог - так, будто ему хотелось проделать в нём дырку.
День тянулся долго и тяжело, не желая кончиться. Забав не было, царь увлёкся книгой, принесенной из Немецкой слободы.
Но таки вечер пришёл, и Меншикову удалось вырваться на волю. Вдали от голосов и костров он взнуздал коня и полетел к обрыву.
Обрыв темнел, тяжело нависая над светлой водой. По пробивающейся траве стелился туман и падал вниз паутинными невесомыми клочьями. Весенняя ночь манила запахами, поддувая холодным ветром и обжигая нечаянным лёгким теплом.
Алексей стоял, прислонившись к берёзке, и постукивал по сапогу молоденьким очищенным прутиков. Меншиков осадил своего коня, почти коснувшегося коленом груди Орлова. Конь встал, тяжело дыша и поводя боками. Учуяв запах чужой лошади, он заржал тревожно в весеннюю темноту, вытягивая морду. Жеребец Орлова отозвался ему. Меншиков спрыгнул на землю, похлопал коня по шее.
- Сказал - вечером, а сам ночью приехал… - сказал Орлов.
- Твоё дело ждать, - отрезал Алексашка.
- Что ж ты так со мной нынче? Оттого ль, что ходишь высоко?
Меншиков взглянул ему в глаза, прищурившись:
- Понимать должен, Орлов - я в офицеры вышел. Офицерский шарф не девичий поясок - благословясь, не развяжешь. А ты, милок, для ублажения моей душеньки живёшь... пока не надоешь...
Алексей задышал часто, глаза у него потемнели, и зрачки сузились от бешенства:
- Да я захочу - по земле за мной стелиться будешь, слезами обливаясь…
- Молчи, холоп, - с железом в голосе сказал Меншиков, вскидывая голову.
У Алексея задрожали ноздри.
- Думаешь, своей волей меня любил?! Я тебя опоил… как гадал тебе - тогда и опоил зельем приворотным…
Меншиков вздрогнул, будто резко разбуженный, и ударил Алексея кулаком в грудь, отталкивая.
- Сука!
Конь заржал, чуя душный запах ненависти.
Меншиков запрыгнул в седло, рванул из голенища короткий немецкий хлыст и наотмашь ударил Орлова по лицу. Алексей распахнул только заблестевшие глаза; наискось по смуглой скуле лёг светлый, вспухающий красным рубец. Меншиков толкнул ногой лошадь. Орлов вдруг кинулся, поймал повод, проволочился немного по земле, сдирая сапогами траву, повисая всей тяжестью. И когда конь встал - дёрнул Алексашку с седла, подтянул к себе за отвороты кафтана и проговорил:
- Век помнить ласку твою буду... Спасибо... Ну, попадись только мне, смотри... Нож цыганский остро точен...
Он отпустил Алексашку, тот хлестнул лошадь и помчался вдоль реки.
Алексей помотал головой со злобой, бросился в траву. Его жеребец, невесть откуда взявшийся, ткнулся мягкими губами ему в волосы. Орлов пихнул его кулаком.

Алексашка поднялся в цареву горницу. Было темно и душно. Он отворил тугую дверь, в глаза ударил свет из цветных стёкол. Пётр лежал на кровати в одном белье - в такую жарищу какие забавы? Мужики - как сонные мухи, и палкой не расшевелишь. Он лениво повернул голову на скрип двери и смотрел на Алексашку с усмешкой, пока тот не отошёл открыть окно; и тогда взгляд царя скользнул по его плечам, напряжённой спине и ногам, ловко утянутым в сапожки:
- Слышь, Алексашка...
Меншиков повернулся, не подымая глаз.
- На речку... пойдём?
Алексашка пожал плечами. Пётр надел сапоги, взял с сундука брошенный кафтан. Во дворе палило нестерпимо. Царь быстро ушагал в тень дороги. Алексашка шёл за ним, опустив голову, щёки его были залиты краской; он метнул глазами в сторону завалинки - там никого не было. Меншикову полегчало - он расправил плечи и неохотно догнал царя. Пётр испытующе приобнял его. Алексашка не дрогнул, только спрятал, боясь, что выдаст себя.
Спасительная тень лип затемнила его лицо, увела взгляд в сторону, успокоила дрожь губ... Кто что знает, кто что слышит... В траве, раскалывая голову адской жарой, орали, надрываясь, кузнечики.

Орлов сидел в развилке сучьев. Листва трепетала, овевая его прохладой. Далеко по реке, режущей глаза блеском, маячил чёрный лепесток лодки. Алексей чистил ножом сломанный прутик, покачивая ногой. Ему было жарко и скучно; он бросил взгляд на подплывающую в зелёной переливающейся тени лодку.
От того, что Алексей увидел в ее светлой тьме, он прикусил нижнюю губу до крови и вцепился руками в корявые ветки.
Лодка тихо причалила. Алексашка спрыгнул по колено в воду, придержал качающийся борт. Петр, полуодетый, выбрался на берег, лег в теплую траву. Меншиков вытянул лодку из воды и растянулся рядом.
Орлову казалось, что он сейчас умрёт, разорвётся сердце от грубого, острого напора измены. Перед его глазами плыло красное марево.
Над землей стояла знойная удивительная полуденная тишина. Воздух гудел.
Когда Петр ушел, Орлов, с треском обломив ветви, спрыгнул вниз. В алексашкиных глазах увидел изумление, жгучий стыд, ярость и страх.
Как он выхватил нож, он не помнил. Когда очнулся, Алексашка корчился, зажимая глубокую царапину на рёбрах. Сквозь пальцы его стремительно наплывала кровь.
Меншиков медленно поднял голову, с его отливающих золотом волос сыпался песок.
- Зверь... - прошептал он, расширяя выцветшие от боли глаза, - зверь... - он рухнул на землю и часто задышал.
- Алексашка! - позвали неподалёку, раздражённо и гневно.
Меншиков не отозвался. Орлов бесшумно метнулся в камыши от приближающихся шагов.
Не скоро смог он разжать кулак с зажатым в нем ножом.

Обычно на Алексашке все заживало как на собаке, но этот порез долго не затягивался.
Он упорно молчал в ответ на допросы Петра.
Внутри него было пусто, точно выпалило душу летней жарой. По ночам он просыпался от кошмаров; ему снилось лицо Алексея, искаженное, страшное. До самого последнего момента он не верил в угрозы Алексея - теперь воспалённый шрам лежал под сердцем. Чудом он успел увернуться от ножа.
Краем уха он слышал, что Орлов пьёт всмертную который день - и батоги не помогают. Что пропил всё, вплоть до нательного креста, Апраксин одел его с ног до головы - на следующий же день в кабаке всё спустил заново.
Орлова заперли у Фёдора в доме, в каморке под лестницей - думали, то ли по воле тоскует, то ли девица какая не даёт покоя.

... Он запер засов. В каморке была только широкая лавка. Свет проникал сюда сквозь окошко, прорубленное в углу. Алексашка облизнул пересыхающие губы.
Орлов спал, рука его стискивала тоскливо ворот рубахи. На мальчишески нежном виске ссадина, под зажмуренными ресницами тёмные круги, на щеках грязные следы от пьяных слез, на рассеченной хлыстом скуле - светлый шрам.
Меншиков осторожно вздохнул. Его мучительно сведённое сердце наконец отпустило, острая жалость смыла обиду и страх. Он горел отчаянной стыдной любовью.
Когда Алексей, разморённый сном, разжал ладонь, Алексашка отпрянул к двери.
Позади шорох упавшей руки слился с шорохом ветра, пробежавшего по зелени за окном.

Алексей и не жил всё это время. Как сон, тягучий и страшный, плыли дни. Лето мучило его, не рождая дождя.
Апраксин смотрел злыми глазами, Офицер, начальник Алексея, дрался и ругался по-немецки; и каждый божий день он видел его, слышал его смех, голос. И метался по ночам от ревности, и прохладные звёзды не спасали его своим ясным светом. Тишина белого света сводила его с ума молчаливой духотой. Хмель ковал голову в цепи.
Однажды, когда он спал в своей каморке, приснилось ему, что Алексашка пришёл к нему, шепнул что-то ласково, склонился и поцеловал - сам - в губы. Алексей вскинулся с приглушённым болезненным криком - никого не было.
Пыль обжигала босые ноги, небо было расплавлено в киноварь.
Вместе со всеми ходили они купаться. Меншиков, проплывая мимо в просвеченной, нежно льнущей к коже, воде, касался, как бы невзначай, алексеева тела, но Орлов нырял в сторону, бездумно опрокидываясь спиной в тёмную, вязкую быстрину.
Остро болел шрам на щеке, хоть и осталась от него только розоватая полоска. Он ненавидел Петра и Алексашку. Меншикова больше - за то, что не подал виду, что целовал его, Орлова, по вечерам, торопясь к Петру.
Орлов стонал почти вслух, и Васька удивлённо толкал его локтем во время воинских артикулов. Степь манила прелестными запахами.

Вечером потешные жгли костры на берегу реки; пели, слушали байки древнего деда, неведомо как забредшего в лагерь. Алексей, накинув кафтан, бродил от костра к костру, трезвый и грустный.
Далеко, у самой реки, сидели Фёдор, Васька, Измайлов, ещё кто-то, и среди них был Алексашка. Он кутался в расшитую ферязь от ходящей волнами по берегу прохлады, поникая к пламени светлой головой. Алексей остановился, глядя на него издали. Меншиков ухмыльнулся на слова Измайлова, сидящего рядом, захохотал, пихнул его локтем. В кружке зашумели. Алексей не различал слов. Только вдруг потешные замолчали, и тишина принесла алексашкин голос, он пел.
Песня была девичья, жалостливая - о том, как красную, будто солнце, девку выдали за богатого купчину, а ей люб молодец-сосед. Не знает он, что по родительской воле окрутили её под венец. Алексашка поднял глаза, завёл потоньше, потешные давились со смеху.

Позже, через день, они очутились рядом, разбирая новенькие мушкеты; пальцы их то и дело сталкивались, и хоть ни разу не взглянули они друг на друга, но скулы Алексашки цвели пятнами, а Орлов бледнел и отдёргивал руку.
Предчувствие грозы веяло в воздухе свежим ветром.

Весь день томило, стояла пахучая духота. Алексашку била по ночам лихорадка, и болела голова. В ушах был звон, тоскливый и бесконечный; казалось, что он никогда не оборвётся. Ночь пришла шепчущая, тревожная, во влаге и порывах горячего ветра.
Алексашку назначили начальником караула. Он обрадовался - пролететь галопом по сохнущей траве.
Объехав всех часовых и собираясь возвращаться, он вспомнил, что на отшибе у реки есть ещё один пост - со сторожкой. Меншиков подумал, глядя в наступающую темноту и решил всё-таки съездить - да и лучше было оттянуть возвращение в караулку, где придётся просидеть бессонную ночь, слыша громкие раздражающие голоса потешных и стук игральных костей. Ночь летняя коротка, да мысли длинные и тяжкие; а в караулке надо этому шутку отпустить, тому каверзу подстроить, когда хочется лечь навзничь и забыться.
В сторожке было пусто, но лежал чей-то узелок в углу, и рядом - седло и упряжь. Меншиков присел на лавку, ткнулся лбом в стенку и застонал вполголоса от слабости, кружащей голову. В сенцах что-то стукнуло. Он поднялся - на пороге, пригнувшись от низкой притолоки, стоял Орлов.
- Ты зачем в сторожку зашёл? - помолчав, отрывисто спросил Меншиков, не глядя на него. - Тебе вдоль реки ходить велено.
- Спокойно всё, - Орлов усмехнулся, - не тревожься, начальник.
Меншиков двинулся к выходу. Проём дверной был узок, они оказались лицом к лицу; Алексей загородил Алексашке дорогу. Меншиков остановился. У него сильно кружилась голова.
- Шлюха царская, - с вкрадчивой, ласковой яростью прошептал Алексей, - сладко ль почивается тебе? А что нынче не у места? Анька дорогу перешла?
Меншиков вспыхнул от жгучей обиды.
- Пусти, - пробормотал он.
Орлов только упёрся покрепче.
- Пусти, - повторил Меншиков с нескрываемой ненавистью и ударил его коленом под ложечку.
Алексей задохнулся, а Меншиков выскочил на крыльцо, втянул в себя влажный, пахнувший с реки сыростью воздух... И вдруг у него помутилось в глазах, ослабли ноги, голова стремительно закружилась, и он полетел в чёрную, колышущуюся пропасть...
Сознание возвращалось к нему медленно; он понял, что лежит на лавке. Алексашка приоткрыл глаза и увидел Алексея, стоявшего подле него.
Меншиков уже не чувствовал к нему ненависти, ему хотелось только лежать и не шевелиться.
- Саня, - вдруг тихо позвал его Орлов. Меншиков насторожился - Алексей всегда называл его как все - Алексашкой.
- Саня... прости меня... за всё...
Меншиков молчал, не открывая глаз, молчал и чувствовал, что Алексей стоит совсем близко. Его обдало жаром. У него вырвалось:
- У меня с ним с того времени - ничего... - ком подкатил к горлу, он боялся, что сейчас разревётся, как маленький.
Алексей спросил, не глядя, выдавливая из себя слова:
- А я...
Алексашка ощупью нашел его горячую руку, сжал. Алексей обхватил его, они сели на пол. Алексашка прижимался лицом к кафтану Алексея; Орлов трогал губами его волосы.
Меншиков усмехнулся, стыдясь, потерся щекой об его щёку и выдохнул:
- Я люблю тебя... Господи, если б ты знал, как я люблю тебя...
Он отстранился и взглянул в глаза Алексею тревожно и строго, с мукой. Орлов молчал, клонясь к нему.
За стенами грянул гром, покатился речными голышами по крыше и утих вдали. Меншиков вздрогнул, Орлов встревожился:
- Коней надо поймать... Я стожок тут где-то видел... Пойдём?
Меншиков кивнул.
Они поднялись и вышли в ночь. Ветер дунул им в лица и умчался. Предчувствием дождя был напоён воздух. Орлов свистнул, прыгнув с крыльца - в ответ неподалёку раздалось ржанье. Из кустов у речки по светлеющему лугу пролетел к хозяину жеребец. За ним нёсся конь Меншикова.
Они завели лошадей под навес, огороженный плетнём.
- Пошли найдём сена, пока дождя нет, - тревожно взглядывая на небо, сказал Орлов.
Низко летели тёмные тучи.
Меншиков, дрожа от свежести и возбуждения, пошёл за Алексеем к - реке. Высокая трава била его по рукам и коленям, шепчась с ветром - дождь, дождь - и упали первые капли.
Стог неожиданно вырос из-за холма. Они взяли по охапке сена и быстро пошли назад. Капли падали всё чаще, и ветер похолодал.
Пока Орлов возился с лошадьми, Меншиков сидел у маленькой угловой печурки, растапливая её.
Алексей скоро вернулся, свалил у стены охапку на охапку сено, припёр дверь поленом, чтобы не распахивалась от ветра и сел рядом с Меншиковым. Оба молчали, а гром урчал и, казалось, ворочал брёвна по крыше. Алексашка взялся за очередное полешко - подкинуть в ласковый, разгорающийся огонёк, и ладонь Орлова накрыла его руку. Так, вместе, они и бросили полешко. Алексей провёл медленно по руке Меншикова, взял за плечи, потянул к себе.
Алексашка нехорошо усмехнулся, но потом прижался к Алексею.
- Не бросишь меня?
- Не бойся, мне на роду написано одного любить.
- А ещё что написано?
- А ещё мне от тебя счастья и горя много будет.
- Меня никто не любит, Алёша, - улыбнулся Меншиков - спокойно и чуть печально, отстраняясь от него, чтобы поворочать в печке. - Я ведь не такой вовсе, каким кажусь... Да и за что им любить меня? Ребят завидки берут, а царь... Царю что - достать чего надобно, али скуку разогнать... А только - я невесёлый совсем... Характер у меня тяжкий... Не соскучишься со мной?
Орлов покачал головой. Меншиков недоверчиво улыбнулся. Гром разразился совсем близко, заржали испуганно лошади, Алексей приподнялся, но Алексашка схватил его за плечо:
- Не ходи... Смотри, уже тихо.
Они замерли, прислушиваясь. И правда - зашумел наконец ливень, пошёл тяжёлыми волнами, пригибая к земле траву, стуча по накату и стенам сторожки, бушуя сладкой молодой радостью. Лошадей не было слышно - видно, успокоились.
От печки потянуло теплом, Алексашка сбросил кафтан и признался Алексею смущённо:
- Боюсь я грозы-то, с детства боюсь.
Алексей притянул его к себе и укрыл полой:
- А ты не бойся... Гром ушёл, значит, молоньи за рекой ходят... Не страшно теперь? - он обнял его покрепче.
Алексашка молчал, пряча улыбку. Орлов поцеловал его в висок, Алексашка высвободился, поднялся на ноги, подошёл к окну:
- Льёт, - тихо уронил он.
Обернулся - Орлов лежал на сене, кусая травинку. У Алексашки заныло сердце. Он подошёл, прилёг рядом, позвал его:
- Алёша...
Орлов вскинул ресницы - у него лихорадочно сияли глаза. Меншиков приник щекою к сену, Алексей заговорил торопливо, словно боясь, что его оборвут:
- Ты не верь, коли тебе скажут, что цыгане народ ненадёжный. Я тебя до самой смерти любить буду. Я дурак был, злился на судьбу, неволи сердце цыганское не терпит... С тринадцати лет… и сколько их у меня было - бог один ведает... А тебя как увидал в первый раз - сердце стукнуло… Ты едешь, жеребец под тобой горячий пляшет, ветром с тебя шапку сдуло - мне под ноги, а ты с седла склонился - шапку поднять, и на меня глянул... Да ты не помнишь…
- Помню, - хрипло прервал его Меншиков, утыкаясь в сено.
- Любить боялся тебя... Мне воля всего дороже… А не могу без тебя… Песня есть одна - как про нас писана...
- Спой, - попросил Меншиков.
Алексей помолчал и тихонько запел, оборвал и запел снова, тоскующе и трепетно.
Жар в печке утихал, и стало темнее. Дождь лепетал что-то горячее и забывчивое, за стеной хрупали соломой.
Алексашка перекатился к Орлову и положил ему голову на грудь. Алексашкины мягкие волосы отсвечивали золотом на жар углей. Алексей погладил светлые завитки, пропуская их между пальцами.
Алексашка зажмурился, бледнея, ткнулся губами ему в щёку, замер - и нашёл его губы. Откидываясь в сено, он потянул за собой Алексея, Орлов целовал его запрокинутое лицо, шепча страстно и неразборчиво, коснулся ртом его груди в распахнутом вороте, гладя губами озябшую кожу.
- Алёша, - простонал тихо Алексашка, обнимая его шею рукой - и они утонули в сене.
И шёпот их, и смех, и поцелуи, и стоны-всё утонуло в мерном звуке светлого дождя…

Алексей проснулся, как от внезапного толчка - сон его был неспокоен от вчерашних переживаний, хоть и сладко было спать на свежем сене, угревшись под кафтаном.
Слабый свет пробивался в окошко; Алексашка стоял у лавки и пил квас из кувшина, держа его обеими руками; на нём была одна только рубаха. Орлов стянул кафтан до пояса и поёжился - в горнице был утренний холод.
- Санька, - позвал он Алексашку.
Тот поставил кувшин и оглянулся на него, насмешливо выгнув бровь, потом перебежал сторожку и прыгнул на сено.
- Караульный, - протянул он, вытаскивая из травы длинный стебель злака и щекоча им Орлова. - Ха! Караульный... Солдат спит, служба идёт, - он покачал длинной голой мальчишеской ногой, поглядывая на жмурящегося спросонья и по-кошачьи смешно зевающего Орлова.
И засмеялся тихо, откидывая голову, такой светлый и желанный, что Орлов притянул его к себе, обхватив поверх рук тёплое под рубахой тело.
Меншиков притих, привалившись к нему, прошептал:
- Рассвело уж... Мне ехать надо... Наш-то встал, небось... Ох, и попадёт мне.
Алексей обнял его крепче и бережней.
- Ничего, я двужильный, - отвечая на его мысли, задумчиво проговорил Меншиков. - Коней поить пойдешь?
- Не, - отказался Орлов.
- Ну, ладно, - вздохнул Алексашка, выбираясь из его рук и одеваясь.
'Когда он вышел, Орлов потянулся с наслаждением, расправляя косточки, и, закинув руки за голову, лежал неподвижно некоторое время. Потом стал тоже одеваться.
На лугу было свежо и ясно. Пронзительная мокрая зелень отзывалась на тишину, звенящую птичьими голосами и капелью.
От реки к сторожке шёл Алексашка, ведя лошадей на длинных поводьях. Робкие рассветные лучи окружали его голову вспыхивающим венчиком.
Когда он вошёл в сени, рубаха его была в брызгах, мокрые блестящие голенища сапог в исхлестанной зелени, капли дрожали на губах и ресницах, он заговорил весело, возбуждённо:
- Я у реки чуть не поскользнулся, думал - в воду упаду... А твой-то жеребчик...
Орлов смотрел на него - и тихо вымолвил с мучительной нежностью:
- Любый мой.
Меншиков осекся, смутившись.
- Сердце мое, - прошептал Алексей и поцеловал его в мокрую щёку.
- Идти мне надо, - с тоскою выговорил Меншиков и пошёл в горницу за кафтаном.
Орлов взнуздал и оседлал его жеребца, пока Алексашка одевался.
Когда Алексей подошёл к нему, Меншиков озабоченно заметил, застёгивая крючки тесного ворота:
- Помириться нам надо - на людях, Алёша. Чтобы никто ничего... И мне легче - хоть смогу рядом с тобой быть... Век бы с тобою был, - он отвернулся с печалью.
Они помолчали.
- Ну, - Алексашка подал Орлову руку, - прощай пока.
Алексей сжал её, потянул к губам и поцеловал пальцы.
Меншиков вырвал руку:
- Очумел, что ли, - пробормотал он, - ну, я поехал.
Шагнул с крыльца, вернулся, порывисто прильнул к нему, поцеловал быстро, больно и неловко в губы. Погладил по рассеченной скуле дрогнувшими пальцами. Оттолкнул, сбежал с крыльца и вскочил в седло.
Конь, не дожидаясь посыла, понёс его галопом прочь. А Орлов ушёл в сторожку-до заутреннего звона, до конца караула.

©2003-2004 • Миттас

назад